Я вам жизнь завещаю что я больше могу

Имя воина Игорь Долбик. Записала внучка Оксана.

Дорогой дед Игорь, это письмо тебе, моему молодому и красивому деду, с которым мы никогда не встречались.

Сегодня я снова смотрю на твою фотографию: на губах едва заметная улыбка, а глаза – грустные. Ты прошел всю войну и тебе – 18 лет! Невероятно!

Когда стало понятно, что война случилась, хотя верить еще не хотелось, но самолеты немецкие уже летели над родной Беларусью, ты взял метрику старшего брата Сергея, непризывного, и ушел на фронт в 15 лет! В 15 лет! Совсем мальчишка, романтик! Но уже понимал, что маму и дом родной защищать придется. И что ты увидел там, на войне? Смерть и боль. И так – четыре года без перерыва, под бомбежками и обстрелами в артиллерии. Сегодня на твоей гимнастерке медали и ордена, ты со своим орудием прошел по Европе, а тогда, под обстрелом гимнастерку украшала земля и кровь, осколки и раны.

И вот ты – прошел всю войну и жизнь твоя только начинается. Мирная жизнь. Тебе 18 лет. Ты учишься на юриста во Львове, живешь у дядюшки, и девушка тебе понравилась, та, что занимается за столом напротив в библиотеке. Реферат про Маяковского пишет. Так хочется жить!

Екатерина Романовна Глущенко

Ты оканчиваешь юрфак и снова идешь служить, теперь уже в прокуратуру. Женишься на той самой девушке, возвращаешься в родные Барановичи, а потом – едешь в Минск.

Наверное, по-другому просто не умеешь, надо быть в форме. Надо действовать!

И ты делаешь, как теперь говорят, карьеру, и не где-нибудь, а в Минске, в столице родной Белорусской республики. И жена у тебя красавица, и такая маленькая и хрупкая дочь Светлана родилась.

Только жена Катя почему-то все чаще замечает, как ты грустен, когда никто не видит. Как ты сидишь за столом и что-то пишешь, только вот в газете публикуешь совсем не эти, другие статьи. Мог бы ты рассказать правду о войне? О своих ранениях, об убитых друзьях, о страхе, о смерти и боли? Моя бабушка, твоя жена, и так её, эту правду войны знала. Сегодня и сама вспоминает с неохотой, говорит, что многое хотела бы забыть и что мирной жизнью жить снова долго училась.

И знаешь, что еще, ты ей понравился по-настоящему только, когда написал красивое письмо с признанием в своих чувствах, с предложением руки и сердца, с обещанием дать ей дом, где бы она могла растить детей. Ведь в этом письме, помимо рассудительности и зрелости, был еще такой живой стиль и – ни одной ошибки! Ты улыбаешься, дед? Да, она ведь учительница русского языка и литературы и грамотностью и стилем можно покорить ее сердце. И ты старался.

Сейчас бабушка говорит, что ты был очень открытым для жизни, спешил жить, все думал, как бы побольше успеть. Вот только раны душевные и телесные давали о себе знать. И ты не увидел, как дочка Светлана окончила институт, как она вышла замуж, как родились твои внуки. Мы с тобой, Игорь, так никогда и не встретились, зато теперь я знаю, в кого стала журналистом, оказывается, ты много лет работал в газете. Вот и я люблю встречать разных людей и просто рассказывать их истории.

Я вам жизнь завещаю, —
Что я больше могу?
Завещаю в той жизни
Вам счастливыми быть
И родимой отчизне
С честью дальше служить.
Горевать — горделиво,
Не клонясь головой,
Ликовать — не хвастливо
В час победы самой.
И беречь ее свято,
Братья, счастье свое —
В память воина-брата,
Что погиб за нее.

..Я вам жить завещаю — что я больше могу?
Завещаю в той жизни вам счастливыми быть
И родимой отчизне с честью дальше служить.

Горевать — горделиво, не клонясь головой.
Ликовать — не хвастливо в час победы самой.
И беречь её свято, братья, — счастье своё, —
В память воина-брата, что погиб за неё.
_________________________________________________________________

Бросалов Владимир Петрович, 28.07.1924 — 26.08.2008, стихотворение написано о нём, чудом оставшемся в живых в той страшной битве.

Ржевская битва, 1941-1943, — самая кровопролитная битва в истории человечества. На Ржевском плацдарме стояли 2/3 дивизий армии «Центр» для наступления на Москву. Потери советских войск в боях под Ржевом составили более 2 миллионов человек, вдвое превысив потери в Сталинградской битве. В лесах подо Ржевом погибла 29-я армия. Сам город был превращен в лунный пейзаж. От 40.000 населения города осталось всего 248 человек. После ожесточенной 15-месячной битвы Ржев так и не был взят — немцы сами отошли на заранее подготовленные позиции.
__________________________________________________________________

Я убит подо Ржевом, в безымянном болоте,
В пятой роте, на левом, при жестоком налёте.
Я не слышал разрыва и не видел той вспышки, —
Точно в пропасть с обрыва, и ни дна, ни покрышки.

И во всём этом мире до конца его дней —
Ни петлички, ни лычки с гимнастерки моей.
Я — где корни слепые ищут корма во тьме;
Я — где с облаком пыли ходит рожь на холме.

Читайте также:  Как заявить свое право на наследство без завещания

Я — где крик петушиный на заре по росе;
Я — где ваши машины воздух рвут на шоссе.
Где, травинку к травинке, речка травы прядёт,
Там, куда на поминки даже мать не придёт.

Летом горького года я убит. Для меня —
Ни известий, ни сводок после этого дня.
Подсчитайте, живые, сколько сроку назад
Был на фронте впервые назван вдруг Сталинград.

Фронт горел, не стихая, как на теле рубец.
Я убит и не знаю, наш ли Ржев наконец?
Удержались ли наши там, на Среднем Дону?
Этот месяц был страшен. Было всё на кону.

Неужели до осени был за ним уже Дон
И хотя бы колесами к Волге вырвался он?
Нет, неправда! Задачи той не выиграл враг.
Нет же, нет! А иначе, даже мёртвому, как?

И у мёртвых, безгласных, есть отрада одна:
Мы за родину пали, но она — спасена.
Наши очи померкли, пламень сердца погас.
На земле на проверке выкликают не нас.

Мы — что кочка, что камень, даже глуше, темней.
Наша вечная память, — кто завидует ей?
Нашим прахом по праву овладел чернозём.
Наша вечная слава — невесёлый резон.

Нам свои боевые не носить ордена.
Вам всё это, живые. Нам отрада одна,
Что недаром боролись мы за Родину-мать.
Пусть не слышен наш голос, вы должны его знать.

Вы должны были, братья, устоять как стена,
Ибо мёртвых проклятье — эта кара страшна.
Это горькое право нам навеки дано,
И за нами оно — это горькое право.

Летом, в сорок втором, я зарыт без могилы.
Всем, что было потом, смерть меня обделила.
Всем, что, может, давно всем привычно и ясно.
Но да будет оно с нашей верой согласно.

Братья, может быть, вы и не Дон потеряли
И в тылу у Москвы за неё умирали.
И в заволжской дали спешно рыли окопы,
И с боями дошли до предела Европы.

Нам достаточно знать, что была несомненно
Там последняя пядь на дороге военной, —
Та последняя пядь, что уж если оставить,
То шагнувшую вспять ногу некуда ставить.

И врага обратили вы на запад, назад.
Может быть, побратимы. И Смоленск уже взят?
И врага вы громите на ином рубеже,
Может быть, вы к границе подступили уже?

Может быть. Да исполнится слово клятвы святой:
Ведь Берлин, если помните, назван был под Москвой.
Братья, ныне поправшие крепость вражьей земли,
Если б мёртвые, павшие хоть бы плакать могли!

Если б залпы победные нас, немых и глухих,
Нас, что вечности преданы, воскрешали на миг.
О, товарищи верные, лишь тогда б на войне
Ваше счастье безмерное вы постигли вполне!

В нём, том счастье, бесспорная наша кровная часть,
Наша, смертью оборванная, вера, ненависть, страсть.
Наше всё! Не слукавили мы в суровой борьбе,
Всё отдав, не оставили ничего при себе.

Всё на вас перечислено навсегда, не на срок.
И живым не в упрёк этот голос наш мыслимый.
Ибо в этой войне мы различья не знали:
Те, что живы, что пали, — были мы наравне.

И никто перед нами из живых не в долгу,
Кто из рук наших знамя подхватил на бегу,
Чтоб за дело святое, за советскую власть
Так же, может быть, точно шагом дальше упасть.

Я убит подо Ржевом, тот — ещё под Москвой.
Где-то, воины, где вы, кто остался живой?!
В городах миллионных, в сёлах, дома — в семье?
В боевых гарнизонах на не нашей земле?

Ах, своя ли, чужая, вся в цветах иль в снегу.
Я вам жить завещаю — что я больше могу?
Завещаю в той жизни вам счастливыми быть
И родимой отчизне с честью дальше служить.

Горевать — горделиво, не клонясь головой.
Ликовать — не хвастливо в час победы самой.
И беречь её свято, братья, — счастье своё, —
В память воина-брата, что погиб за неё.

Шедевры Советской поэзии: Александр Трифонович Твардовский.
Прочтите сами. Прочтите своим детям. Не пожалеете!
_______________________________________________________________

Немец был силён и ловок, ладно скроен, крепко сшит,
Он стоял, как на подковах, не пугай — не побежит.
Сытый, бритый, бережёный, дармовым добром кормлённый,
На войне, в чужой земле отоспавшийся в тепле.

Он ударил, не стращая, бил, чтоб сбить наверняка.
И была как кость большая в русской варежке рука.
Не играй со смертью в прятки, взялся — бейся и молчи,
Теркин знал, что в этой схватке он слабей: не те харчи.

Есть войны закон не новый: в отступленье — ешь ты вдоволь,
В обороне — так ли сяк, в наступленье — натощак.
Немец стукнул так, что челюсть будто вправо подалась.
И тогда боец, не целясь, хряснул немца промеж глаз.

И ещё на снег не сплюнул первой крови злую соль,
Немец снова в санки сунул с той же силой, в ту же боль.
Так сошлись, сцепились близко, что уже обоймы, диски,
Автоматы — к чёрту, прочь! Только б нож и мог помочь.

Читайте также:  Можно ли завещать землю которая в аренде

Бьются двое в клубах пара, об ином уже не речь,—
Ладит Тёркин от удара хоть бы зубы заберечь,
Но покуда Тёркин санки сколько мог в бою берёг,
Двинул немец, точно штангой, да не в санки, а под вздох.

Охнул Тёркин: плохо дело, плохо, думает боец.
Хорошо, что лёгок телом — отлетел. А то б — конец.
Устоял, и сам, с испугу, Тёркин немцу дал леща,
Так что собственную руку чуть не вынес из плеча.

Чёрт с ней! Рад, что не промазал, хоть зубам не полон счёт,
Но и немец левым глазом наблюденья не ведёт!
Драка, драка — не игрушка! Хоть огнём горит лицо,
Но и немец красной юшкой разукрашен, как яйцо.

Вот он, в полвершке, противник. Носом к носу. Теснота.
До чего же он противный, дух у немца изо рта.
Злобно Теркин сплюнул кровью. Ну и запах! Валит с ног.
Ах ты, сволочь, для здоровья, не иначе, жрёшь чеснок!

Ты куда спешил — к хозяйке? Матка, млеко? Матка, яйки?
Оказать решил нам честь? Подавай! А кто ты есть,
Кто ты есть, что к нашей бабке заявился на порог,
Не спросясь, не скинув шапки и не вытерши сапог?

Со старухой сладить в силе? Подавай! Нет, кто ты есть,
Что должны тебе в России подавать мы пить и есть?
Не калека ли убогий, или добрый человек —
Заблудился по дороге, попросился на ночлег?

Добрым людям люди рады. Нет, ты сам себе силён.
Ты наводишь свой порядок. Ты приходишь — твой закон.
Кто ж ты есть? Мне толку нету, чей ты сын и чей отец.
Человек по всем приметам, человек ты? Нет. Подлец!

Двое топчутся по кругу, словно пара на кругу,
И глядят в глаза друг другу: зверю — зверь и враг — врагу.
Как на древнем поле боя, грудь на грудь, что щит на щит,—
Вместо тысяч бьются двое, словно схватка все решит.

А вблизи от деревушки, где застал их свет дневной,
Самолеты, танки, пушки у обоих за спиной.
Но до боя нет им дела, и ни звука с тех сторон.
В одиночку — грудью, телом бьётся Тёркин, держит фронт!

На печальном том задворке, у покинутых дворов
Держит фронт Василий Тёркин, в забытьи глотая кровь.
Бьётся насмерть парень бравый, так что дым стоит сырой,
Словно вся страна-держава видит Тёркина: Герой!

Что страна! Хотя бы рота видеть издали могла,
Какова его работа, и какие тут дела.
Только Тёркин не в обиде. Не затем на смерть идёшь,
Чтобы кто-нибудь увидел. Хорошо б. А нет — ну что ж.

Бьётся насмерть парень бравый, так, как бьются на войне.
И уже рукою правой он владеет не вполне.
Кость гудит от раны старой, и ему, чтоб крепче бить,
Чтобы слева класть удары, хорошо б левшою быть.

Бьётся Тёркин, в драке зоркий, утирает кровь и пот.
Изнемог, убился Тёркин, но и враг уже не тот.
Далеко не та заправка, и побита морда вся,
Словно яблоко-полявка, что иначе есть нельзя.

Кровь — сосульками. Однако, в самый жар вступает драка.
Немец горд. И Теркин горд. Раз ты пёс, так я — собака,
Раз ты чёрт, так сам я — чёрт!
Ты не знал мою натуру, а натура — первый сорт.

В клочья шкуру — Тёркин чуру не попросит. Вот где чёрт!
Кто одной боится смерти, кто плевал на сто смертей.
Пусть ты чёрт. Да наши черти всех чертей в сто раз чертей.
Бей, не милуй. Зубы стисну. А убьёшь, так и потом
На тебе, как клещ, повисну, мёртвый буду на живом.

Отоспись на мне, будь ласков, да свали меня вперёд.
Ах, ты вон как! Драться каской? Ну не подлый ли народ!
Хорошо же! И тогда-то, злость и боль забрав в кулак,
Незаряженной гранатой Тёркин немца,с левой, — шмяк!
Немец охнул и обмяк.

Тёркин ворот нараспашку, Тёркин сел, глотает снег,
Смотрит грустно, дышит тяжко, — поработал человек.
Хорошо, друзья, приятно, сделав дело, ко двору —
В батальон идти обратно из разведки поутру.

По земле ступать советской, думать — мало ли о чём!
Автомат нести немецкий, между прочим, за плечом.
«Языка» — добычу ночи, — что идёт, куда не хочет,
На три шага впереди, подгонять: Иди, иди.

Видеть, знать, что каждый встречный-поперечный — это свой.
Не знаком, а рад сердечно, что вернулся ты живой.
Доложить про всё по форме, сдать трофеи не спеша.

А потом тебя покормят,— будет мерою душа.
Старшина отпустит чарку, строгий глаз в неё кося.
А потом у печки жаркой ляг, поспи. Война не вся.

Читайте также:  Брак по завещанию 3 сколько будет серий

Фронт налево, фронт направо, и в февральской вьюжной мгле
Страшный бой идёт, кровавый! Смертный бой, — не ради славы,
Ради жизни на земле!

Александр Трифонович Твардовский, 1910-1971.
Поэма «Василий Тёркин», 1942 год.

Я убит подо Ржевом,
В безыменном болоте,
В пятой роте, на левом,
При жестоком налете.
Я не слышал разрыва,
Я не видел той вспышки,—
Точно в пропасть с обрыва —
И ни дна ни покрышки.
И во всем этом мире,
До конца его дней,
Ни петлички, ни лычки
С гимнастерки моей.
Я — где корни слепые
Ищут корма во тьме;
Я — где с облачком пыли
Ходит рожь на холме;
Я — где крик петушиный
На заре по росе;
Я — где ваши машины
Воздух рвут на шоссе;
Где травинку к травинке
Речка травы прядет, —
Там, куда на поминки
Даже мать не придет.

Подсчитайте, живые,
Сколько сроку назад
Был на фронте впервые
Назван вдруг Сталинград.
Фронт горел, не стихая,
Как на теле рубец.
Я убит и не знаю,
Наш ли Ржев наконец?
Удержались ли наши
Там, на Среднем Дону.
Этот месяц был страшен,
Было все на кону.
Неужели до осени
Был за ним уже Дон
И хотя бы колесами
К Волге вырвался он?
Нет, неправда. Задачи
Той не выиграл враг!
Нет же, нет! А иначе
Даже мертвому — как?
И у мертвых, безгласных,
Есть отрада одна:
Мы за родину пали,
Но она — спасена.
Наши очи померкли,
Пламень сердца погас,
На земле на поверке
Выкликают не нас.
Нам свои боевые
Не носить ордена.
Вам — все это, живые.
Нам — отрада одна:
Что недаром боролись
Мы за родину-мать.
Пусть не слышен наш голос, —
Вы должны его знать.
Вы должны были, братья,
Устоять, как стена,
Ибо мертвых проклятье —
Эта кара страшна.
Это грозное право
Нам навеки дано, —
И за нами оно —
Это горькое право.
Летом, в сорок втором,
Я зарыт без могилы.
Всем, что было потом,
Смерть меня обделила.
Всем, что, может, давно
Вам привычно и ясно,
Но да будет оно
С нашей верой согласно.

Братья, может быть, вы
И не Дон потеряли,
И в тылу у Москвы
За нее умирали.
И в заволжской дали
Спешно рыли окопы,
И с боями дошли
До предела Европы.
Нам достаточно знать,
Что была, несомненно,
Та последняя пядь
На дороге военной.
Та последняя пядь,
Что уж если оставить,
То шагнувшую вспять
Ногу некуда ставить.
Та черта глубины,
За которой вставало
Из-за вашей спины
Пламя кузниц Урала.
И врага обратили
Вы на запад, назад.
Может быть, побратимы,
И Смоленск уже взят?
И врага вы громите
На ином рубеже,
Может быть, вы к границе
Подступили уже!
Может быть… Да исполнится
Слово клятвы святой! —
Ведь Берлин, если помните,
Назван был под Москвой.
Братья, ныне поправшие
Крепость вражьей земли,
Если б мертвые, павшие
Хоть бы плакать могли!
Если б залпы победные
Нас, немых и глухих,
Нас, что вечности преданы,
Воскрешали на миг, —
О, товарищи верные,
Лишь тогда б на воине
Ваше счастье безмерное
Вы постигли вполне.
В нем, том счастье, бесспорная
Наша кровная часть,
Наша, смертью оборванная,
Вера, ненависть, страсть.
Наше все! Не слукавили
Мы в суровой борьбе,
Все отдав, не оставили
Ничего при себе.

Все на вас перечислено
Навсегда, не на срок.
И живым не в упрек
Этот голос ваш мыслимый.
Братья, в этой войне
Мы различья не знали:
Те, что живы, что пали, —
Были мы наравне.
И никто перед нами
Из живых не в долгу,
Кто из рук наших знамя
Подхватил на бегу,
Чтоб за дело святое,
За Советскую власть
Так же, может быть, точно
Шагом дальше упасть.
Я убит подо Ржевом,
Тот еще под Москвой.
Где-то, воины, где вы,
Кто остался живой?
В городах миллионных,
В селах, дома в семье?
В боевых гарнизонах
На не нашей земле?
Ах, своя ли. чужая,
Вся в цветах иль в снегу…
Я вам жизнь завещаю, —
Что я больше могу?
Завещаю в той жизни
Вам счастливыми быть
И родимой отчизне
С честью дальше служить.
Горевать — горделиво,
Не клонясь головой,
Ликовать — не хвастливо
В час победы самой.
И беречь ее свято,
Братья, счастье свое —
В память воина-брата,
Что погиб за нее.

Автор стирает грань между мертвыми и живыми. И те и другие стремятся к общей цели. Это единение символизирует величину народного духа, который невозможно сломить.

Читайте также:
Adblock
detector